КАРТОШКА — ПРОФИЛЬ МАКСИМА ГОРЬКОГО - Общество - Новая Газета

Я заметила ее сразу. Это было в картофельном комплексе. Она низко склонилась над ящиком с картошкой, а когда я проходила, бросила взгляд огромных черных глаз. Украинка, наверное, подумала я. Она в самом деле из Донецка, только она цыганка. Из настоящего табора. Приехала на заработки 18 лет назад да так и осталась. Сошлась, как говорит, с хорошим парнем. Николаем его звали. Прожили 15 лет. Умер он.

— Все от этой “Максимки”. Сама знаешь… Кто-то подал в гараже. Вот если бы не подавали, жив был бы.

Он взял Варю с дитём. Головастый был парень. Она вдруг изменилась в лице. Засияла.

— Дочка у меня есть, понимаешь. Сгоретая она вся. Платье газом прихватило. Группу ей дали. На нее и жили… Я в табор не хочу. Хочу жить, как русские. Сейчас я живу, как царица: что хочу, то и купляю.

Куда так торопится Варвара? А узнать, на какую сортировочную линию еще встать. Работать надо. Заработать можно. В один месяц получила восемь тысяч рублей, в другой — 12. Как думаешь, дадут деньги к Новому году или нет? В глазах — тревога. Как у многих.

Вот практически и весь сюжет трех моих поездок в село Поповка Тульской области. Совхоз “Максим Горький”, пережив ряд преобразований в перестроечный период (совхоз, СПК), стал банкротом. При поголовье скота в целую тысячу, при сохранных фермах и мастерских такое бывает, если пшеница — три рубля, а солярка — семнадцать.

Как сложилась бы его судьба, к бабке ходить не надо.

Так называемая “оздоровительная” процедура сводится чаще всего к искусственно вызванному банкротству, основная задача которого проста: скот режут, не знамо куда его вывозят, технику продают по цене, которую назначат хозяева процедуры, фермы разберут на металлолом.

Крестьянину удастся, худо-бедно, стащить колесо от трактора или гусеницу, а может, сумеет унести пару мешков с комбикормом. Если повезет, разберет черепицу амбара, а мы, журналисты, в очередной раз будем писать про народ, который пьянствует и ворует. Такая судьба ждала и Поповку.

Банкротство объявлено в феврале. Но… пришли новые люди, скажем так, и уже в середине марта (!!!) началась подготовка будущего урожая. Если вы не жили в деревне, вам не понять состояния людей, когда не трещат трактора, не мычат коровы и доярки не собираются поутру на дойку. Не работать на земле — вот что страшно.

Круглый год крестьянин связан работой, которая есть способ его жизни. Более того — бытия, ибо все высшие жизненные смыслы имеют один источник — работу на земле.

Если вы поедете в Поповку не через Тулу, а станцию Чернь, то непременно прочтете: “Здесь в разные годы бывали Тургенев, Толстой, Тютчев, Фет”. Да не бывали, а жили. Боже ты мой! Вся русская литература вскормлена этой землей. Лучшими своими страницами она обязана человеку земли. Может быть, именно оттого так невыносимо смотреть на умирающие деревни в этой части России.

Знать, что с рассветом не промчится отдохнувший табун лошадей через Бежин луг, потому что в Бежином луге нет ни одной лошади. Нет и мальчиков, которые погоняли табун. Одинокие старики доживают свой век. И когда грузовик увезет на бойню последнюю буренку Петра Ивановича Сухорукова, старик не выйдет проститься с коровой. Он стоит в лесочке и тихо плачет. Просит прощения у коровы, что нет сил ее прокормить.

Именно эта психологическая, а не только экономическая зависимость крестьянина от работы на земле и составляет основу его консерватизма, который есть оборотная сторона устойчивости и стабильности общественного устройства.

Как сказал бывший директор совхоза Иван Алексеевич Тявкин: “Я же не Павел Власов с Жухраем. Если мне на митинг сходить, значит, корову не подоить. Если ее не подоить, она самозапустится”.

В ожидании

Итак, семян картофеля недоставало, техника развалилась. Купили семена. Пришла и техника. Механизаторы, получавшие в последнее время тысячу рублей в месяц, стали получать не деньги, а деньжищи. Радоваться бы вроде надо, а деревня замерла. В ожидании.

У человека, помимо природного гена, есть еще то, что называется социокодом.

Так вот, социокод подсказывает нашему человеку: любые изменения, которые происходят в стране, никогда не бывают в пользу человека. Если есть улучшения, жди подвоха. Ваучер дадут — и надуют тебя. Землю дадут и ограбят.

— Почему вы, механизаторы, так легко расстались с землей? — спрашиваю мужиков в мастерской.

— А что с ней делать? Трактор не купить. Комбайн — тоже. Ну не продам сейчас, потом придут и отберут, — говорит тракторист.

Шофер Николай: “Я понимаю, что это земля моих отцов и дедов. Но это знаю я. А они — нет”. Есть мы. А есть они. Те, кто наверху. Их задача — отнять у меня последнее. Это формула взаимоотношения народа и власти.

Путинское правление внесло в эту формулу свою доминанту. Появился страх, которого давно не было.

Даже в нищенской послесталинской деревне с непомерными налогами и бесконечными урезаниями огородов всегда оставалась у крестьянина привилегия — отматерить власть. Как последний шанс отстоять свое достоинство. Кто бывал на колхозных собраниях той поры, знает, о чем я говорю.

Сегодня объявился страх.

— По нынешним временам с нами можно сделать все, — это я услышала от сильных, зрелых мужчин в мастерской.

…Мне повезло. Меня не боялись — я пришла в мастерские уже после того, как провела уроки в четвертом классе.

— Это вы вчера урок вели? — спросил механизатор Алексей Сухин.

— Да, я, — робко молвила.

— Ну сын все только про вас и говорил. Слова вставить не дал. Сказал, что вы им обещали подарить какого-то туманного ежика.

— Да вот они, наши чебурашки. Им срок — лет 8 — 9, а мы на них работаем все двадцать. Пока ремонтируешь, все маслаки собьешь. Конечно, деньги сейчас появились. А что будет завтра?

Вот интересно, размышляю я, почему французский фермер чуть что, сразу на трактор — и на Елисейские Поля.

— А у нас солярки не хватит доехать до вашей Москвы, — сказал самый молодой.

Тот, что постарше, отозвался сразу.

— Выступишь, а потом бомжевать будешь.

Господи! Чего же мы боимся. Мы уже давно бомжи или вскорости сделаемся ими. Дух сопротивления обстоятельствам — вот что уходит бесповоротно.

Не нами замечено: если жизненный процесс равносилен непрекращающейся невзгоде, человек не принимает участия в жизни, которой живет. И это самое печальное.

…Из кармана моей куртки выпал диктофон.

— Вы что? Записывали наш разговор? — спрашивает самый молодой. С тревогой. Нескрываемой.

— Как он запишет, если кассеты нет…

— Дак сейчас всяко можно записать.

…Разговор в совхозной столовой.

Виктор Александрович Сухов, ведающий общими вопросами “ООО “Максим Горький”:

— Ну, девочки, скоро будем пересматривать зарплату.

Повар Татьяна, съежившись:

— Поди, в сторону уменьшения?

— Здравствуйте! Кто же пересматривает в сторону уменьшения. Повышать будем, девочки.

Они сделали невозможное. Посадили 420 га картофеля. Урожайность: сорт “розара” — 400 ц с гектара; “зикура” — 400 ц.

Всего в хозяйстве шесть тысяч га. Под пашни пошли четыре тысячи. Зябь подняли. Отдельные участки не обрабатывались несколько лет. Там уже лесок объявился.

Итак, самая невероятная удача — 2006 год в Поповке не вывалился. Так говорят крестьяне. Картофель требует большого ручного труда, потому по всей стране картофельные площади сократились. Нынешний результат (при объявленном банкротстве!) — 14 тысяч тонн картофеля — еще не превзошел уровень прежнего СПК “Максим Горький”. Но это уже не имеет никакого значения. Случилось то, чего никто не ожидал.

Когда размышляешь над феноменом “ООО “Максим Горький”, главным оказывается мудрость не рушить то, что было. Не уничтожать сельскую жизнь, с чего чаще всего начинается жизнь крупных холдингов. В Поповке не повесили замок на контору. Это по-прежнему самое оживленное место в деревне. Есть юрист Мария Романова, которая любому крестьянину доступна. Можно решить вопрос не только о судьбе своего пая земли, но и об устройстве своей жизни.

Не разрушая прежнюю структуру (здесь даже директор прежний, которого многие подозревают в потворстве банкротству), “новые” сделали ставку на производственный процесс и передовые технологии.

…Я получаю в подарок два килограмма картошки.

— Да не сыпь ты ей “розару”. Они в городе желтизну примут за брак. А Валентина Федоровна (технолог. — Э.Г.) говорит, что это каротин…

— Не она это сказала, а Шуман…

— …А вы знаете, на будущий год у нас изменится междурядье. Шуман считает, что расстояние между гребнями должно быть не 70 см, а 75. Может, и все восемьдесят.

Кто такой Шуман, о котором говорят с нескрываемым уважением? Да немец он. Живет в Германии. Отслеживает работу немецкой техники на российских полях и щедро делится новейшей технологией.

— Часто бывает в Поповке?

— Да в прошлую пятницу был. Съездит в Германию, поцелует жену — и опять к нам, в Россию.

— …Ну сфотографируй ты меня! До свидания! До встречи весной! Слышишь, до весны! — это кричал украинец. Он стоит в кузове и придвигает к борту мешок. Это его последний рабочий день. Завтра украинцы уезжают. Они уже многие годы работают здесь.

И никаких любимых проблем российской действительности — ни ненависти к иностранным рабочим, ни комплекса подчинения диктату Запада. Потому что есть возможность работать и заработать.

…В пять вечера уже кромешная тьма. В Поповке ни одного фонаря. Ни одного! Слова о России как великой энергетической державе здесь, в Поповке, звучат не как издевательство, а как реплика из “Аншлага”. Я еду в Чернь на машине. На кузов ставится коробка. Деревянные лавки и — поехали! Как ездили полвека назад. Мне, гостье, предлагают место в кабине. Рядом с Татьяной, грузной женщиной. Ей 58 лет. Чернский совхоз приказал долго жить, и хорошие рабочие годы Татьяны — псу под хвост. Я видела днем, как работает Татьяна. Сидит на ведре. Перебирает картошку. Без перчаток. Клубни холодные, скользкие. Гудит вентилятор. Выключить нельзя — картошка задохнется. Татьяна не устала. Так говорит. Кто же от работы устает?

Из соседнего села приезжает на работу Виктор. Электрик. Человек непьющий. У него пятеро детей. Работы никакой.

— Вчера подкалымил. Сто рублей домой принес. Сегодня купил в магазине полкило конфет за 40 рублей. Заметьте, не шоколадных.

…В полной тьме Татьяна высаживается в деревне, что под Чернью, а мы едем дальше.

Как и в Поповке, здесь темно. Хоть глаз коли. Как сказал мне чернский милиционер: “Хезбола” не дремлет. Во тьме нас не возьмет”.

Мы идем с Настей, молодой женщиной, уже давно лишившейся работы.

Настя работала сегодня в Поповке на конвейере. Я попробовала работать. Там, у конвейера на картофельном комплексе, многое мне открылось в том, что называется самочувствием деревни. Идет работа. Большая. Мощная.

…На предельной скорости мчатся кары (немецкие и болгарские). Стоят гигантские фуры в ожидании погрузки.

Карщик, молодой, улыбчивый и лихой Сергей Гурьянов, поднимает 1000-килограммовый мешок с поддоном. Задача карщика — не уронить гигантский мешок на высоте и точно поставить на фуру. К поддону подведут рохлю, и целая тонна отборного картофеля красиво уйдет внутрь фуры.

Все работающие в комплексе включены в этот сложный ритм.

— …Ой! Вы еще ничего не видели! У нас новость. Пойдемте, я вам все покажу. — Радости предела нет. Весовщица Галя ведет меня в первый бокс. Это надо видеть! Тульская упаковочная фирма взяла в аренду бокс. Голландская красавица-машина упаковывает картофель по два килограмма и отправляет их на белоснежный крутящийся стол. У стола стоят четверо молодых парней. Владимир, Роман, Виктор, Сергей. Им лет по 18 — 20. Их задача — поймать фасованную картошку, отправить в мешок. А потом все мешки стянут пленкой. Возникнет чудо-фигура, и сквозь густую пленку мы все равно увидим свою родную картошку.

…В картофельном комплексе, где работают десятки людей, — идеальная чистота. Ни окурка, ни бумажки. Ощущение, что здесь ежеминутно подметают.

— Да нет. Просто люди все понимают, — говорит весовщица Галя.

А непонимающие есть? Не без этого. Николай Рогачев, начальник безопасности, приехал с женой Галиной и маленьким сыном из Липецкой области. В 1986—1988-х годах служил в Афганистане. С восьми вечера до восьми утра — патруль. Николай не рассказывает, что происходит, но однажды я поняла, что дневной сторож спрятал два мешка муки. Один успел увезти ночью.

…Один из партнеров “ООО “Максим Горький” сказал мне однажды: “Весь мир неслучайно делает ставку на фермерское хозяйство. Очень трудно большой коллектив сделать единомышленниками. Да и не сразу поймешь сельского жителя. В городе все ясно: повысил зарплату — вот тебе и мотивация. А в деревне часто слова Митьки-соседа: “Ну и вспахал ты нынче поле, аж жуть смотреть” оказываются важнее всех ваших расчетов. Затея Самошиных (о них — ниже. — Э.Г.) с этой деревней уникальна”.

“Чего пугаться-то?”

И все-таки самыми острыми на язык были и остаются доярки.

…Мы в автобусе. Едем с дойки. Ждем одну доярку. Она задерживается. Ее приход обсуждается, но незлобиво. Товарка как-никак.

— Ой! Ой! Сейчас появится в кожаном пальте и лисьей шляпе.

— Гляди! Гляди! Счас через кучу скакнет на шпильках.

Она на самом деле в кожаном элегантном пальто не то с песцовым, не то лисьим воротником. Да и не скачет она через кучу. Красиво ее обходит. Вошла. Началось.

— Ну и что они тебе сказали?

— Да не сказали. Они спрашивали.

— Что почем?

— В примерности так. Спрашивают: а какое у вас образование? Видать, говорят, вы умная.

В нашем задрипанном автобусе смех:

— Девчонки! Всегда надо про наше образование говорить так: “Господи-и-и! Да высшая и педагогическая”. Можно добавить: педиатрическая, если ты в родильном отделении, — раздался мужской голос.

— Дядя Костя, ты, видать, напужал их вопросами или сам испугался…

— А мне, господ-и-и! Чего пугаться-то. Я тридцать восемь лет отдоил. На что мне их испуг сдался.

Та, что с лисьим воротником, продолжала:

— Ой, они меня спрашивают, какую вы должны получать зарплату? Как считаете? Подумайте.

Смех в автобусе.

— Ну а ты бы сказала: как в картофельном комплексе, к примеру, или поболее того…

— Ты-то уж сиди и помалкивай. Чо ты сбежала с картошки на ферму, если там рай…

…Доярка сдавала смену. Заканчивала мытье полов в каптерке. Вода в ведре была холодная. Руки от стужи красные. Привычным широким и свободным движением расстелила тряпку при входе, и я вошла в подсобку. Она не отапливается. Потолок покрылся плесенью.

У входа на ферму на деревянной лавке сидел парень. Лет девятнадцати. Весь его облик не вязался с обшарпанными стенами и спертым воздухом. Кого же он напоминал? Вспомнила. Маленький принц! Если бы он дожил до девятнадцати лет, он был бы точно таким, как Юра. Есть такой тип деревенского жителя, будто занесенного в эти края по случайности.

Непонятно, как вырабатывается стиль поведения, решительно несовместимого со всей окружающей средой. Как все-таки велик природный ресурс деревенского человека.

Юра работает скотником. Летом — трактористом. Живет в деревне Есино. Встает в четыре утра. Зимой, когда переметает дороги, Юра доходит до фермы за два часа. Зарплата скотника — две тысячи рублей.

На днях умерла мама Юры. Ей было 41 год. Работала дояркой. Юра — старший в семье. У него четверо братьев и сестер. Юра считает себя ответственным за младших.

…Когда вышли из автобуса у единственного магазина на трассе, я спросила дядю Костю, кто приходил на ферму с вопросами о зарплате.

Дело в том, что их никто и никогда не спрашивал о зарплате. Если надо было не платить — не платили.

А эти, “новые”, решили узнать.

— Конечно, это очень удивительно, чтобы меня спрашивали про зарплату. Я ведь с ума не сошел, чтобы сказать: хочу 15 тысяч рублей. Где это видано, чтобы так сказать. Совесть надо иметь или как…

Пока идет все путем. Лишь бы не ушли из деревни.

Справка: до животноводческой фермы руки у “новых” не дошли. Продуктивность низкая, да и техническая оснащенность уже никакая. На днях на ферму приедут специалисты французской фирмы “Де Лаваль”. Могу сказать определенно: это точный шаг: в Заполярье на опытной станции “Полярная звезда” я видела технику “Де Лаваль”. Классная. Учитывающая природу отношения человек — животное. Не подведет. Дядя Костя, ты прав: все идет путем.

Итак, кто пришел в Поповку ?

Супруги Самошины, Андрей Анатольевич и Елена Викторовна.

У Андрея Анатольевича за плечами Афганистан. Об этом скороговоркой не скажешь. Они земледельцы. Выпускники знаменитой Тимирязевки. Фермеры. По строю и складу души. Когда профессия и есть призвание. Их вхождение в профессию было связано со временем, когда стремительно распадались хозяйства. Деревню покидали специалисты. Их преддипломной практикой стало создание собственного фермерского хозяйства в Ленинском районе Тульской области. Из 120 фермерских хозяйств района, созданных в 90-е годы, осталось пять или шесть.

Елена Викторовна говорит, что Поповка в их жизни возникла случайно.

Решающим для вхождения в Поповку стал профиль “Максима Горького”. Самошины — специалисты по картофелю.

К тому же эта деревня входила в тот округ, по которому баллотировался Самошин в Госдуму. Люди обратились с просьбой к депутату. Вхождение было стремительным, потому что Самошины знали: провальный год может сказаться роковым образом на судьбе Поповки.

В мой первый приезд Елена Викторовна сказала:

— А чего вам с нами разговаривать. Ходите по деревне, говорите с людьми.

Это вполне отвечало моим задачам.

Во второй приезд Елена Викторовна спросила:

— Вам есть чем заняться в деревне?

— Да! Я сплетни собираю…

— Вот и хорошо.

Итак, Елена Викторовна была последней, с кем я беседовала.

— Наверное, — говорит она, — многие считают нас захватчиками.

Я пересказываю народную молву. И на самом деле так: все, что я знаю, добыто из разговоров с людьми.

Беседа наша нарушается то подписанием документов, то обрывками производственных разговоров. Голова кружится от обилия тем, но вскоре тебе чудится музыка в этих словах:

…нельзя ли хотя бы съезд сделать ровный. Многотонка не пройдет…

… с дорожниками связываться бесполезно. Может, частника найти…

…но отгредировать дорогу можно на первый раз…

…не забыть завтра же подать бумагу на мелиорацию, а то будет поздно…

…у нас денег таких нет, но людей-то мы не бросим…

В хоре голосов различим и такой голос: если бы такие деньги, какие получили Самошины, да на старое хозяйство, его можно было бы спасти.

— Никогда! — говорит механизатор Алексей Сухин. — Без новых технологий во всех хозяйственных звеньях мы из одной долговой ямы попадем в другую. О чем, бывало, ни спросишь, всегда один ответ: “Раньше без этого обходились”. Мир развивается, а у нас одна песня: “Вот раньше”.

Шофер Виктор (тот, что возил рабочих в Чернь):

— Ученые люди пришли. Я на их месте лясы бы с нами не разводил. Летом получали зарплату, какую отродясь не видели.

Есть и такой голос. Звучит негромко. Но он есть. Выражен формулой Андрея Платонова. “Хоть и не мое и общее, а все же вижу крепость и свою радость прочности”.

Колхозный ген — великий мифотворец. Скажем прямо: он уже значительно ослаблен.

Скорость, с какой происходят изменения в Поповке, для сельской местности поразительна. Между первой и второй поездками месяц не прошел, а Поповка обзавелась новыми партнерами.

Есть такое понятие — вертикальная кооперация. Над производством надстраивается переработка.

Новый партнер — нижегородский “Агротрейд”. Для уменьшения риска картофель распределяется по разным корзинам: социальная (армия, школа, больница, ГУИН), 30% “Агротрейду” и т.д.

Пространство картофельной культуры (так считается) менее политизировано в отличие от зерновых и сахарной свеклы (например). Здесь действуют чисто рыночные механизмы.

В планах “ООО “Максим Горький” на будущий год — освоить 1,5 тысячи га под картофель.

Вопрос вопросов: откуда деньги?

Оборот личного фермерского хозяйства Самошиных не позволял взять тот кредит, который был нужен. Обанкроченное хозяйство “Максим Горький” залогом не обладало.

И тогда… Национальный резервный банк под честное слово (практически так и было) прокредитовал 60 млн рублей.

А теперь — стоп!

Какими бы ни были новации в сельском хозяйстве, принципиальным было и остается одно обстоятельство: способствуют ли они укреплению или разрушению сельского уклада жизни.

Вот почему глухо бродит по Поповке один и тот же вопрос: будут давать зерно или нет?

— Да пусть отдохнут от скотины. Совсем угробились на этой работе, — это голос стороннего наблюдателя.

Даже многократное увеличение зарплаты не снимает (и никогда не снимет) главного вопроса: будет ли возможность держать скотину.

Это не только материальный интерес. Это есть укладная часть жизни.

Бизнес в деревню (подчеркиваю: бизнес, а не грабеж!) идет робко, поскольку ответственность большая, а результат непредсказуем, как погода. И уж точно: палат каменных не наживешь.

Но есть нечто, что перекрывает любой расчет: “Людей мы бросить не можем”. Это ключевая фраза в разговорах Самошиных. Называется ли это социальной ответственностью бизнеса или как-то иначе — не важно.

Главное — Поповка намеревается жить.

P.S. Кульминация в разговоре с Еленой Викторовной возникла неожиданно и стала для меня решительным доказательством нравственной правоты захода Самошиных в деревню.
Шел разговор о семенах, об опытной станции. И вдруг она заговорила про “удачу”. Сорт такой есть. Лицо ее изменилось.
— Это наша селекция. Знаете, красиво растет. Удивительно. Листочки появляются не в кучке, а так, чтобы каждый шел навстречу солнцу. Каждый листочек ловит солнце и, поймав, занимает свое место. …А потом, когда стоишь на комбайне, сразу можешь понять, где “удача”, а где другой сорт. Чаще всего покусывают ее.
— А кто ее грызет? — спросила я.
— Мыши грызут, — улыбается Елена. — Они ведь понимают, какая картошка вкуснее. “Удача” очень нежная, крахмалистая. Мыши понимают все.


Источник: “http://www.novayagazeta.ru/society/37295.html”

ТОП новости

Вход

Меню пользователя